ОЛЕГ ГРИШИН

"Поэт с датой производства 1977 года. Родился, вырос в Москве, но часто бывал в Горьковской, а теперь – Нижегородской области, откуда родом мой отец. Писать начал в три года, а напечатали мои стихи впервые в «Пионерской правде», когда мне было восемь лет. Но эта публикация очень долгое время была и единственной, хотя стихи продолжаю писать практически без перерывов и до настоящего времени. Знакомство с нынешними молодыми питерскими и московскими поэтами лично для меня стало поворотной точкой – я перестал писать в стол. Активно публикую стихи с 2014 года в Интернете. По профессии я проектный менеджер, по специальности экономист и социолог, живу и работаю в Москве и во Франкфурте на Майне, Германия."


Уезжаю писать диссертацию

Про "В Контакте" и мудакомер*.

Мне не то что нужна сатисфакция,

Просто стоит поставить барьер

Потреблению всего, что без удержу

Технократы плодят. Нагишом

Прыгнуть в реку студёную Судогду

Под Владимиром - как хорошо.

Пусть поэты, что грешны схоластикой,

Бьются в царстве скукоженных рифм.

Первомай - время дачного праздника.

Выпьем, крякнем, ещё повторим!

Здесь, на грядках и без бижутерии,

Из девайсов лопата с ведром.

По традиции сила империи -

Это ватник и ядерный лом.

Но не бойтесь, мы не агрессивные,

Просто счастье кругом и весна.

Красота со здоровыми вилами -

С добрым утром, родная страна.

*мудакомер - изобретение поэтессы Солы Моновой


Девушка класса люкс

 

Девушка класса люкс

На мечту смотря сверху вниз,

Улыбайся. Твой мятный вкус

Навсегда мне изменит жизнь.

Нарисует другим лицо,

Мягким пухом взобьёт постель.

Через множество дней-лжецов

Ты пройдёшь. Никому не верь. 

Взглядом спросишь "Ну а тебе?"

Я - такой же и не такой.

Сложат счастье изгибы век,

До которых достать рукой.

Можно даже не целовать

Тихоезжие облака,

Помнишь, в детстве легко вставать

По утрам, в голове - река

Тихих мыслей, забавных рифм,

За окном - лепестков метель.

Взявшись за руки, говорим,

Может, детство придёт теперь?

Закрываем росой глаза,

Ловим мёд с непослушных губ.

Я забуду тебе сказать,

Что для детства печаль - табу.

Ты сама это всё поймёшь,

Когда прыгая под дождём

В нас проникнут покой и дрожь.

И в ладони нырнёт ладонь,

Чтоб придумывать, не делить,

Не считать, не скрести диван.

Так, бывает, взрослеет жизнь,

От которой, смешон и пьян,

Мокрый, с порванным ждёшь зонтом,

Но тепло и светло в груди.

Я не знаю, что там, потом.

Просто будь здесь. Не уходи.


Минимализм

 

Когда ты станешь кошёлкой,

А ты точно станешь кошёлкой,-

И прольётся пейзаж запретный

С живота на бока и спину...

Возвращайся ко мне в Сорренто,

Там где море, весна, девчонки.

Возвращайся, но лучше скинь мне

Пару фото в вечерних платьях:

Одноклассники, поцелуи.

Все друг другу теперь мы братья,

Мы же к прошлому не ревнуем.

Когда я стану баптистом,

А я точно стану баптистом,-

Там не надо ходить на мессу

И помягче со словом "ересь".

Моё имя раздразнит пресса,

В чём-то длинном и серебристом

Снова встречу тебя, надеюсь.

И пойдём мы, баптист с кошёлкой.

Ветер взвоет на баллюстраде.

Море будет вздыхать в сторонке,

А за морем светило сядет.

Мы опустимся на скамейку,

Чинно вспомним, чего там было:

Ты себе завела семейку,

Я - с четвёртой уже любимой.

И тогда, надышавшись небом,

Тёплой ночью в тени каштана

Ты вдруг сбросишь свою всю небыль,

Скажешь просто, как не хватало.

Я отвечу, мне грустно тоже.

Кто-то пьяный пойдёт из диско.

И завалится ночь за полночь,

Ты придвинешься близко-близко.

Звёзды звякнут, порвутся струны,

И луна запоёт бельканто.

Так бывает, что оба юны,

Пусть случайно и контрафактно...


Здравствуй, баба третьего размера!

 

Здравствуй, баба третьего размера!

Мне с тобою, баба, по пути.

Не увидев - не принять на веру,

А увидев, мимо не пройти.

Да, тебя встречают по одёжке,

Но ведь провожают по уму,

А порою и целуют ножки.

Сам не понимаю почему,

Видел лишь коллегу и собрата

Я в тебе все долгие года,

Может, тут походка виновата,

Может, диспропорция труда.

Потому что мы копаем вместе,

Машем пёстрым офисным кайлом:

Скромная пейзанка из предместья

И московский снобо-дуболом.

Тяжело зашоренным вглядеться,

Разве только под корпоратив

Твой размер моё затронет сердце,

Раз-другой до тела допустив.

О широком дружеском объятии

Ничего я не скажу жене.

"Где ты был-то?"

"На мероприятии."

Бес в ребро в отместку седине

Прыгнул и не хочет закругляться,

Врёт, зараза, что в последний раз.

Но размер, коварный папарацци,

Так и лезет в мой косящий глаз.

Помогите избежать позора

И соблазн прогнать из головы!

Бабу сократите беспардонно,

Вышлите за внешность из Москвы.

Пусть она бредёт, как декабристка,

В глушь, в Сибирь за красоту свою.

Пусть живёт ни далеко, ни близко:

Там, где в браке я не состою.


Сказка

 

Вероника растила волосы.

Были в жизни светлые полосы,

Были в жизни тёмные полосы,

Но Вероника растила волосы

И надеждой такой жила,

Что приедет принц на своём коне,

Что однажды, в сказочном, дивном дне

К ней приедет принц на большом коне,

И сражён её красотой,

Красотой и глаз её, и волос

Этот принц не сдержит от счастья слёз

И предастся любви святой.

Бесконечно милый.

"О, милый принц",- так ответит ему тогда,

"Ты сперва с замужеством разберись,

Посмотри, погасли уж фонари,

А потом уже, ненаглядный принц,

Станем мы не разлей вода.

Станем мы: ты - птичкой, я - мотыльком,

Станешь ты мне ключиком, я - замком,

Ты - крапива, я - резеда."

И когда всё это произошло,

В сказку чопорно въехал принц,

Веронику выслушав за столом,

Он сказал: "Жениться пока в облом,

Лучше ты сперва постригись."

"Потому что",- так ей продолжил он,

"Жить с копной волос - это моветон, 

Ни в метро, ни в транспорт ногой

Ты не ступишь, всё сам буду должен я,

Так что, милая фея, мечта моя,

Обрезай-ка до плеч, не ной.

Вероникин мир разломился надвое,

Вероника день или два проплакала,

В снах являлся Жань Поль Готье,

Предлагал короткие стрижки ей,

Чтобы без затей нарожать детей,

Выйти замуж, ну и вообще,

Платье поменяла на унисекс,

Чтобы бегать в нём, прославлять прогресс,

Среди схожих с ней овощей.

И на третий день собралась она,

И сказала гордо, раз не нужна,

То уйдёт она просто прочь,

Собрала бесхитростно хитрый скарб,

И закинув длинный волос канат

Зацепилась за небо в ночь.

Подтянулась, взлезла по стропам звёзд,

И оставив принцу прощальный пост,

Прямо в небе теперь живёт.

Он кусает локти, но знает,-

Вероника там процветает.

Звёзды в речку роняют блики -

Это Волосы Вероники.

Мы сидим с ним на берегу,

Я за хворостом побегу,

Ну а принц мне расскажет, стар,

Как жалеет, что потерял

Губы с привкусом земляники

У красавицы Вероники...


На рапорт польской акушерки Станиславы Лещинска из Освенцима

 

На фоне зловонного смрада,

На фоне бессилья врача

Рождается то, что и "мама"

Ещё не умеет кричать.

Но жизнь, толщиной в колокольчик,

Настолько канатно-крепка,

Что век человечий закончен

За глупым фасадом врага,

В его бессердечном изломе

Нордических пошлых бровей -

Не верит он, определённо,

Что смертности нет у детей.

Пока палачи и вандалы

Ещё не пришли утопить,

Чтоб грубая сила не рвала

Рождённую тонкую нить,

Мотает упрямое солнце

Из нитей слоёный пирог,

Мотает и с нами трясётся:

Когда же откроется Бог?

За что сапоги отлученья

Стучат и заходят в барак,

За что не приходит спасенье,

А только сгущается мрак?

Но в этом животном угаре

Взмывают от солнца лучи,

И женщины жизни слагают

Сверх всяких возможных причин,

Дав злым оплеуху военным,

Нацистам и мёртво-живым,

Рождаются дети над бездной,

Где им не сносить головы.

Мне страшно, мне ангельски страшно,

Читать этих фактов металл.

Мы выжили - как это важно,

Мир нашей победы настал.

И в память потерянных жизней,

И в ужас вселенского зла

Читать акушерские письма

За что-то судьба позвала

И смотрит в глаза, не мигая,

Солёно плывёт по щекам.

Жизнь только для жизни рождает, 

Её будет страшно врагам

От жалобной спеси безумия, 

От грубого алчного рта,

Последним судом полнолуния

Их смерть поцелует когда. 

А матери, древом в иконах

И счастьем бесценных детей,

Пусть вечно, небесно бесспорно

В любви укрепляют людей.


Ехали мы в поезде, ели огурцы,

 

Ехали мы в поезде, ели огурцы,

Пахли чем-то свежим и зелёным.

Солнышко светило, а колёса в стык

Отбивали бит определённо.

Ползали младенцы, дёргали вагон,

Пассажиров, мамы с папой нервы.

А земля крутилась, рельсы под уклон,

В горку и вперёд вели наверно.

В этом не уверен, потому что спал,

От лучей спасаясь и от пыли.

Лето зеленело, мутно жгло стакан,

Как японский чай, который взбили.

Оседлал осадок быструю грозу

Полосами света над полями.

И катился поезд, путешествий зуд

Утоляя дружно всеми нами.

Поезд ехал-ехал и достиг вокзал,

Тормоза напряг, остановился.

На перон я вышел и, открыв глаза,

Понял вдруг, что заново родился.

Нету доказательств, нет и теорем,

Тезы нет здесь, как и антитезы.

Но передвижения по большой земле

Для сознания сказочно полезны.


Эльфы домóвых крыш 

 

Эльфы домóвых крыш -

Странные существа.

С ними всегда паришь,

И не нужны слова.

По голубой пыли,

В ярких осколках звёзд

Крыши, как корабли,

Снов открывают мост.

Сядем и помолчим,

Будем смотреть на бег

Разных больших светил.

Лапы расправит снег,

Вскинется тяжело,

Псом взбудоражит дом.

Только светло, тепло

Нам за большим окном.

Здесь мотылькам пархать,

Эльфам давая свет,

Грозных зефирин рать

Нас не оставит, нет.

Часики, самовар,

Грузный мохнатый кот,-

Жизнь это тоже дар,

Чувствуешь, он растёт?

В домиках и дворцах

Звонко гремит трамвай:

"Эй, открывай сердца!

В наше тепло, давай!"

С плюшками или без,

С чаем и просто так,

Эльфы зовут к себе

Даже в предзимний мрак.

Солнца горячий грог

В сердце нальют они.

Эльфам не надо слов.

Эльфы с тобою мы.